Детская травма у взрослых: какие бывают, как проверить и проработать

«Травма» — слово, которое люди приносят на первый разговор сами. По расшифровкам 137 моих первых разговоров клиент произнёс его раньше меня в 24 из них. Это поиск по слову, и он показывает только, как часто слово звучит. Что человек за ним видит, каждый раз приходится выяснять.

По моему опыту, за этим словом редко стоит одно громкое событие. Чаще это фон, который годами казался нормой. Холодное лицо мамы, ссоры родителей за стеной, отец, которому интереснее телевизор, дом, где всегда кто-то виноват. Про такое детство думают, что жаловаться не на что.

Что такое детская травма простыми словами?

Простыми словами, детская травма — это то, что было ребёнку не по силам и до сих пор отзывается во взрослом. Это может быть одно тяжёлое событие или ситуация, которая повторялась годами. В мета-анализе 124 исследований эмоциональное насилие в детстве было связано с депрессивными расстройствами в дальнейшей жизни сильнее физического: отношение шансов 3,06 против 1,54 (Norman и др., 2012).

Отношение шансов — это мера связи: во сколько раз шансы на исход выше в одной группе, чем в другой. Для пренебрежения в том же мета-анализе оно составило 2,11 (Norman и др., 2012). Пренебрежение — это когда ребёнка не кормят, не лечат, не присматривают за ним или не замечают его чувств.

По форме виды детских травм делят на 2 группы. Шоковая травма — одно событие: насилие, потеря, авария, больница. Травма развития — фон, который повторялся изо дня в день. Фон редко называют травмой, ведь в нём нет дня, который был бы хуже остальных. По содержанию в исследованиях различают физическое, эмоциональное и сексуальное насилие, а также физическое и эмоциональное пренебрежение.

Детские сцены искали в расшифровках 137 моих первых разговоров: сначала поиском по словам, потом отбором при чтении. Счёт идёт по разговорам: как минимум 1 человек в выборке встречается в них 2 раза.

• Родители ссорятся, а ребёнок слышит это из кровати или боится идти домой: 9 из 137 первых разговоров.
• Отец дома, но у телевизора, а ребёнок после школы сразу садится за компьютер: 7 из 137.
• В доме всегда кто-то виноват: 6 из 137.
• Холодное лицо матери: 5 из 137. Эту сцену специально не искали, она нашлась по слову «холодн…».

Ссор за стеной и холодного лица среди 7 категорий первого исследования ACE не было (Felitti и др., 1998). Люди всё равно вспоминают их сами, когда объясняют, откуда взялись нынешние реакции. Как детский опыт записывается в память и почему потом срабатывает в обход логики, я писал в статье про детские программы.

Как детская травма проявляется у взрослого?

Во взрослой жизни детская травма проявляется реакцией сильнее повода, которая повторяется в похожих ситуациях. Голова понимает, что опасности нет, а тело реагирует по-старому. Люди описывают это так: слёзы, которые нельзя показать или которые льются от простого вопроса; ступор и пропавшие слова; привычка молчать, когда отчитывают; зажатость, которая тянется с детского сада. Эти признаки я взял из расшифровок 137 моих первых разговоров, диагноз по ним не ставят.

• Слёзы под запретом. Сдерживать слёзы, потому что плакать нельзя: так звучит в 11 из 137 первых разговоров, и здесь смешаны сцены детства и взрослой жизни. Один человек спрашивал себя: «…когда же, типа, я вырасту и не буду плакать как мужчина?»
• Слёзы как защита. «Вот вы задаете вопрос, у меня сразу как бы защитная реакция слезы».
• Ступор. Замираешь и не находишь слов: 10 из 137 первых разговоров, речь в них о взрослых ситуациях.
• Спорить бесполезно. «…когда меня отчитывает мама за что-то, я понял, что бесполезно с ней спорить». По моему опыту, похожее молчание потом включается с начальником, партнёром или клиентом.
• Зажатость с детского сада. «…я всю жизнь как бы ощущал такую зажатость, такой страх там, да, подойти там девочке, которая нравится в садике».

Иногда детский опыт виден в настроении. В мета-анализе 184 исследований почти половина пациентов с депрессией сообщила о жестоком обращении в детстве (Nelson и др., 2017). Это доля в выборке: сколько депрессий вызвано травмой, по ней не сказать.

У переживших жестокое обращение шанс депрессии во взрослом возрасте был выше в 2,66–3,73 раза, и начиналась она раньше (Nelson и др., 2017). Если узнаёшь в этом себя, с собой можно обращаться бережнее.

С тобой при этом всё в порядке. Многие такие реакции когда-то помогали справиться. Ребёнку, которому некуда уйти, замереть безопаснее, чем спорить. Вот как это звучит на первом разговоре:

Бывает, что реакция накрывает волной, без картинки, и ты будто снова маленький. Это похоже на эмоциональный флешбэк, о нём подробно в статье про комплексное ПТСР. Откуда берётся страх, что тебя оставят, видно по типам привязанности. Частные сценарии разобраны отдельно: нарциссическая мать и гиперопека родителей.

Какие бывают детские травмы: 5 травм Лиз Бурбо и что из этого измерено?

Самая известная карта детских травм — 5 травм Лиз Бурбо: травма отвергнутого, покинутого, униженного, преданного и несправедливости. Это популярная модель из книги «Пять травм, которые мешают быть самим собой», научной проверки у неё нет. На мой взгляд, ближе всего к ней схемы Джеффри Янга: их измеряют, и по 33 исследованиям они связаны с насилием и пренебрежением в детстве (Pilkington и др., 2021).

У Бурбо каждой травме соответствует маска, то есть способ защиты, который вырабатывает ребёнок. Отвергнутый становится беглецом, покинутый — зависимым, униженный — мазохистом. Преданный становится контролирующим, а тот, кто пережил несправедливость, — ригидным. Описания узнаваемые, поэтому модель так популярна.

Её можно читать как карту для самонаблюдения, по ней легко узнать себя. Выводы исследований на неё не переносятся.

В 2021 году Пилкингтон, Бишоп и Юнан свели 33 исследования о схемах у взрослых и детском опыте. Сильнее всего эмоциональное пренебрежение было связано со схемой эмоциональной депривации, r = 0,51, слабее всего — с несостоятельностью, r = 0,16 (Pilkington и др., 2021).

Коэффициент корреляции r показывает силу связи: 0 значит, что связи нет, 1 — что она полная. Для эмоционального насилия корреляции от 0,20 до 0,44, для физического и сексуального насилия и физического пренебрежения — от 0,16 до 0,26 (Pilkington и др., 2021).

Корреляции в основном слабые и умеренные. Лонгитюдное исследование, где людей наблюдали в динамике, в этом мета-анализе только 1 из 33 (Pilkington и др., 2021). Поэтому честнее говорить «связаны»: чтобы утверждать причину, нужны долгие наблюдения за людьми.

Те же связи видны уже у подростков. В мета-анализе 12 исследований эмоциональное пренебрежение было связано со схемой недоверия, r = 0,41, и с покинутостью, r = 0,25 (May и др., 2022).

У Бурбо травма описана снаружи, а Янг описал убеждение внутри и дал способ его измерить. Полная карта 18 схем — в статье про схема-терапию.

Тест на детские травмы: какая из 5 травм ведущая?

Как измеряют детскую травму: тесты ACE и CTQ?

Для взрослых есть 2 известных теста на детскую травму: анкеты ACE и CTQ. ACE считает, сколько видов тяжёлого опыта было в детстве, а CTQ подробнее расспрашивает о насилии и пренебрежении. В первом исследовании ACE анкету заполнили 9 508 взрослых, и больше половины назвала хотя бы 1 категорию (Felitti и др., 1998).

В исследовании 1998 года категорий было 7 (Felitti и др., 1998). Насилие в нём делили на психологическое, физическое и сексуальное. Ещё 4 категории — насилие над матерью и жизнь с кем-то из домашних, кто злоупотреблял алкоголем или наркотиками, был психически болен или суицидален, сидел в тюрьме.

Сейчас американские Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) описывают ACE шире, чем исследование 1998 года. На их странице примеры разбиты на 2 группы (CDC).

Что пережил сам ребёнок:

• Насилие, жестокое обращение или пренебрежение.
• Насилие на глазах у ребёнка, дома или по соседству.
• Попытка суицида или смерть от суицида у члена семьи.

Что было в доме и подрывало чувство безопасности:

• Проблемы с алкоголем или наркотиками.
• Проблемы с психическим здоровьем.
• Нестабильность из-за расставания родителей.
• Нестабильность из-за того, что кто-то из домашних в тюрьме.

CDC оговаривает, что это примеры и список неполный.

Анкету в первом исследовании разослали 13 494 взрослым, ответили 9 508, или 70,5% (Felitti и др., 1998). Каждый 4-й из ответивших назвал 2 категории и больше, и с каждой новой категорией риск рос для всех изученных видов поведения и болезней (Felitti и др., 1998).

При 4 категориях и больше, по сравнению с 0, риск алкоголизма, злоупотребления наркотиками, депрессии и попыток суицида был выше в 4–12 раз (Felitti и др., 1998). Для курения и плохого самочувствия разница была в 2–4 раза, для гиподинамии и тяжёлого ожирения — в 1,4–1,6 раза (Felitti и др., 1998).

Этот мета-анализ в 2017 году сделали Хьюз, Беллис и коллеги. Отношение шансов было меньше 2 для диабета, ожирения и гиподинамии, а больше 7 — для проблемного употребления наркотиков и насилия над собой и другими (Hughes и др., 2017).

CTQ (Childhood Trauma Questionnaire, опросник детской травмы) — это анкета, в которой взрослый или подросток отвечает на вопросы о насилии и пренебрежении в своём детстве.

Короткая версия CTQ-SF состоит из 28 пунктов: 25 клинических и 3 для проверки достоверности (Bernstein и др., 2003). Бернстайн и соавторы проверили её на 1 978 людях из 4 выборок, от подростков в стационаре до общей популяции. Назначение опросника они определили как скрининг: быструю проверку, после которой решают, нужно ли разбираться подробнее.

Что значит балл и чего он не значит?

Балл ACE — это число категорий тяжёлого опыта, и описывает он риск в больших группах. Для одного человека это ни прогноз, ни диагноз. При каких условиях связь слабее, видно по 2 большим опросам.

В Великобритании опросили 7 047 взрослых (Bellis и др., 2017). По сравнению с людьми без ACE, у которых в детстве был доверенный взрослый, сниженное психическое благополучие при 4 и больше ACE было вероятнее в 3,27 раза, если такой взрослый был, и в 8,32 раза, если его не было (Bellis и др., 2017). Доверенный взрослый — это человек, на которого ребёнок мог постоянно опереться.

В американском штате Висконсин опросили 6 188 взрослых о позитивном опыте в детстве (Bethell и др., 2019). Сравнили тех, кто назвал 6–7 пунктов такого опыта, с теми, кто назвал 0–2. У первых скорректированные шансы депрессии или плохого психического здоровья были на 72% ниже (Bethell и др., 2019). Связь была похожей силы при 1, 2–3 и 4–8 ACE (Bethell и др., 2019).

Оба опроса поперечные и ретроспективные: взрослых спрашивали о прошлом, без наблюдения в динамике. С поддержкой связь заметно слабее, и всё же она остаётся. Если балл высокий, поддержку стоит искать раньше.

Если балл низкий, а тебя всё равно накрывает из-за мелочей, вывод «значит, ничего не было» делать рано. ACE считает только то, что вошло в список.

Почему важно, как ты помнишь детство?

Воспоминания о детстве и записи, сделанные тогда же, совпадают плохо. В мета-анализе 16 исследований с 25 471 участником согласие между ними составило κ = 0,19 (Baldwin и др., 2019). При этом риск психических расстройств у взрослого сильнее связан с тем, что он сам сообщает о детстве (Danese, Widom, 2020).

Проспективная мера — это сведения, собранные ещё в детстве: документы, отчёты служб, наблюдения. Ретроспективная — то, что взрослый рассказывает о детстве сам. Каппа (κ) показывает согласие 2 мер: 0 значит совпадение на уровне случайного, 1 — полное.

Болдуин и коллеги нашли 450 исследований, где детство оценивали проспективно. Парные воспоминания тех же людей были только в 16 из них (Baldwin и др., 2019). Согласие росло, когда воспоминания собирали в интервью вместо анкеты, и в небольших выборках. Возраст, пол и качество исследования на него не влияли. Вывод Болдуина и коллег: 2 меры выделяют разные группы людей.

Данезе и Уидом взяли когорту из 1 196 человек (Danese, Widom, 2020). Для каждого сравнили 2 вещи: есть ли судебные документы о жестоком обращении с ним в детстве и что он сам рассказал о детстве во взрослом возрасте. Если насилие было в документах, а человек сам о нём не сообщал, риск психопатологии был минимальным, даже в тяжёлых случаях. Если сообщал, риск был высоким, совпадал рассказ с документами или нет.

Психопатология — это психические расстройства и их симптомы. Задокументированное насилие от такой находки менее серьёзным не становится.

Если явного плохого в детстве ты не помнишь, а реакции есть, ты их не придумал. Если помнишь тяжёлое, а близкие говорят, что такого не было, выигрывать этот спор для работы не обязательно. Исследования Болдуина и Данезе не говорят, что вернее: воспоминания взрослого или записи, сделанные в детстве.

Как детская травма живёт в теле и мозге?

Жестокое обращение в детстве связано с изменениями в развитии мозга. По обзору Тайчера и Самсон, на него приходится около 45% популяционного атрибутивного риска психических расстройств, которые начинаются в детстве (Teicher, Samson, 2016). Авторы предлагают понимать эти изменения как адаптацию к среде и находят их и у устойчивых людей.

Популяционный атрибутивный риск — это доля случаев, которых не было бы без фактора, если связь причинная. Цифра 45% у Тайчера и Самсон относится только к расстройствам с началом в детстве.

Вербальное насилие родителей, домашнее насилие на глазах у ребёнка и сексуальное насилие, по-видимому, затрагивают именно слуховую, зрительную и соматосенсорную кору (Teicher, Samson, 2016). То есть те пути, по которым этот опыт приходил. Надёжно воспроизводятся изменения в передней поясной, дорсолатеральной префронтальной и орбитофронтальной коре, в мозолистом теле, а у взрослых и в гиппокампе.

По обзору Тайчера и Самсон, у переживших жестокое обращение в детстве меняется и реакция: миндалина сильнее отвечает на эмоциональные лица, а полосатое тело слабее реагирует на ожидаемую награду.

Адаптация в их понимании значит, что мозг ребёнка готовился жить в той среде, где рос. Утверждать, что травма необратимо повреждает мозг, эти данные не позволяют, а по обратимости у Тайчера и Самсон только предварительные ответы.

Афари и коллеги свели 71 исследование о травме и функциональных соматических синдромах (Afari и др., 2014). Это стойкие телесные состояния вроде фибромиалгии, хронической усталости и синдрома раздражённого кишечника. У переживших травму шанс такого синдрома был выше в 2,7 раза (Afari и др., 2014).

Травму там считали любую, в том числе взрослую и боевую. С ПТСР связь была сильнее, а анкеты без проверки надёжности её завышали (Afari и др., 2014). Поэтому сказать по этой работе, что детская травма вызывает фибромиалгию, нельзя. Связь физического и эмоционального насилия и пренебрежения в детстве с хроническими болезнями авторы мета-анализа 2012 года назвали «предварительной» и попросили новых исследований (Norman и др., 2012).

О теле говорят и на первых разговорах: давит или сжимает в груди — в 11 из 137, ком в горле — в 4, и это рассказы о взрослых ситуациях. Бывают и телесные воспоминания об утешении:

Популярно о теле и детском опыте пишут Екатерина Тур в книге «Психосоматика детских травм» и Донна Джексон Наказава в «Осколках детских травм». Это научпоп, и выводы о причинах болезней из таких книг стоит сверять с мета-анализами Афари и Нормана.

Как проработать детскую травму: что говорит наука?

Проработать детскую травму — значит разбираться с её последствиями: реакциями, убеждениями о себе и тем, как в памяти хранятся детские сцены. Для этого есть методы с доказательной базой, и к работе с такими сценами ближе всего перезапись образов. В 17 рандомизированных испытаниях на 908 участниках с расстройствами, связанными с тяжёлыми воспоминаниями, она работала лучше пассивного контроля и сопоставимо с экспозицией, когнитивной реструктуризацией и EMDR (Kip и др., 2023).

Пассивный контроль в этих испытаниях — в основном группа ожидания: люди, которые пока не получали помощи (Kip и др., 2023). Эффект перезаписи у Кипа и соавторов сохранялся и на отсроченных замерах.

Предыдущий мета-анализ сделали Морина, Лансе и Арнтц в 2017 году: 19 испытаний, 363 взрослых пациента (Morina и др., 2017). Работали с ПТСР, социальной тревожностью, депрессией, булимией, ОКР и дисморфофобией. В среднем перезапись занимала 4,5 сессии, разброс от 1 до 16 (Morina и др., 2017).

Эффект от начала до конца у Морины и соавторов был большим: g = 1,22, на отсроченном замере 1,79. Здесь g — стандартизированный размер эффекта: чем он больше, тем сильнее разница. Авторы сами предупреждают, что рандомизированных испытаний было только 7, остальное — сравнения «до и после».

Что такое реконсолидация памяти?

Реконсолидация памяти — это процесс, при котором воспоминание, когда его достают из памяти, на время становится податливым, а потом закрепляется заново. Лучше всего он изучен в опытах на животных.

Классический опыт поставили Надер, Шафе и Леду в 2000 году. Животным реактивировали выученный страх и сразу вводили в миндалину вещество, которое блокирует синтез белка. На следующих проверках у животных была амнезия, и неважно, проводили реактивацию через 1 день после обучения или через 14 (Nader и др., 2000).

Без реактивации память оставалась целой, а укол через 6 часов после неё амнезии не давал (Nader и др., 2000). Задержка в 6 часов относится к этому опыту, и переносить её на людей как «окно» нельзя.

На сессиях я опираюсь на эту идею как на рабочую модель. Реакция меняется, когда старая сцена оживает вместе с чувством и получает другой исход. У людей механизм в таком виде не доказан, так что это гипотеза.

Как работа с детской травмой выглядит на сессии?

На сессии проработка детской травмы идёт от сегодняшней реакции к детской сцене и обратно. Слова о родителях в этой работе звучат часто: в моих репликах в 386 из 416 расшифровок проработок (93%) есть «мама», «папа» или «отец», в любом месте сессии. Сколько раз родитель появлялся именно в сцене, эта цифра не показывает.

Это грубый поиск по словам: он даёт порядок величины и смещён к тем, кто ходит регулярно. Запрос иногда звучит прямо на языке программ и прошивок:

Работа идёт в изменённом состоянии. Это глубокое расслабление с сосредоточенным вниманием, в котором образы приходят легче, а человек всё слышит и понимает. Структуру сессии описываю без техники погружения: погружаться безопасно только со специалистом рядом.

1. Ситуация и тело. Начинаем с конкретного случая, где ты среагировал слишком сильно. Находим чувство и место в теле, где оно живёт.
2. Безопасное место. До поиска сцены человек находит место, где ему спокойно, и может вернуться туда в любой момент. С 2026 года это у меня стандарт.
3. Первая сцена и возраст. От чувства идём к моменту, где оно появилось. В 48 расшифровках, разобранных целиком, по 1 сессии на клиента, вопрос «сколько тебе там лет? первое, что приходит» звучит примерно в 20. Проверка «раньше», что было до этой сцены, есть примерно в 26 из этих 48: первый названный возраст для меня старт поиска.
4. Чего не хватило. Взрослый приходит в сцену к себе маленькому и даёт то, чего тогда не было. Вопрос «что тебе нужно, чего не хватает» поиск по словам находит в моих репликах в 355 из 416 расшифровок (85%).
5. Проверка. Сразу после работы человек мысленно заходит в ситуацию, с которой пришёл, и смотрит, что теперь в теле. Потом проверка идёт в жизни, в течение 3 дней.

Про злость на сессиях тоже говорим: слова «злость», «агрессия» и «выпусти» тот же поиск находит в моих репликах в 236 из 416 расшифровок (57%).

Возраст и ход «взрослый подходит к маленькому» подробно разобраны в статье про внутреннего ребёнка. Как устроена работа целиком, описано на странице Метода Прямого Доступа и в разделе о подсознательных программах.

По моему опыту, родитель в сцене появляется часто, и виноватых мы при этом не назначаем. Переписывается смысл, который ребёнок вынес из сцены, например «я лишний» или «просить бесполезно». Отношения с живыми родителями человек потом выстраивает сам, как решит.

Сцены насилия я не беру раньше 3-й встречи и только если человек сам о них сказал. Иногда вместо сцены приходит тишина и «ничего не вижу». По моему опыту, так бывает у тех, чья привычная защита — замереть. Ломать её незачем. Почему так устроено, разобрано в статье про реакцию замирания.

Что можно сделать самому, без риска?

Самому безопасно замечать реакцию, называть её и возвращать себя в настоящее. Открывать тяжёлые сцены лучше со специалистом: в исследованиях перезапись шла с терапевтом и занимала в среднем 4,5 сессии (Morina и др., 2017). Для этого хватит 4 шагов, и ни один из них ничего не вскрывает.

1. Заметь триггер. Запиши ситуацию, где тебя задело сильнее, чем стоило бы: что произошло и что ты сделал. Хватит 2–3 строк, без разбора.
2. Спроси себя: «Сколько мне сейчас лет?» Запиши первое число, которое придёт. Дальше не копай: возраст нужен как отметка, искать по нему сцену одному не стоит.
3. Вернись в тело. Почувствуй стопы на полу, назови вслух 5 предметов вокруг, сделай выдох длиннее вдоха.
4. Запиши фразу из головы. Дословно, как она звучит, например «меня здесь не ждали» или «никому нельзя верить». Сверь её с таблицей 5 травм Бурбо и посмотри, на какую из травм она похожа.

Чего одному не делать: уходить глубже первой картинки, нарочно усиливать чувство, искать самое раннее воспоминание и пытаться вспомнить насилие, которого не помнишь.

Если хочется больше опоры, веди такие записи 2 недели. Потом перечитай: какие ситуации повторяются и какая фраза звучит чаще других?

Когда нужен специалист?

Специалист нужен, если прошлое накрывает с головой: флешбэки, провалы в памяти, ощущение нереальности, самоповреждение, мысли о смерти. Отнестись к этому стоит всерьёз: у переживших жестокое обращение в детстве депрессия в 2 раза чаще бывает хронической или плохо поддаётся лечению (Nelson и др., 2017).

Искать стоит врача-психиатра или психотерапевта, который работает с травмой. Такой специалист дозирует нагрузку и умеет вовремя остановить работу.

• Флешбэки. Прошлое накрывает так, будто происходит сейчас, картинкой или волной чувства. Отличия сложной травмы от обычной — в статье про комплексное ПТСР.
• Провалы в памяти. Выпадают куски времени: не помнишь, что делал час или вечер.
• Ощущение нереальности. Ты или мир вокруг будто ненастоящие, как в кино про кого-то другого.
• Замирание как главный ответ. На любую угрозу тело выключается. Так работает реакция замирания.
• Самоповреждение сейчас или недавно.
• Мысли о смерти или о вреде себе. Здесь первым идёт врач, а работа с прошлым ждёт.

Если ничего из списка нет, наблюдать за собой можно самому, по 4 шагам для самостоятельной работы. Статья не заменяет диагностику и лечение у врача.

Частые вопросы о детской травме